Последние
премьеры:
Торжественная церемония открытия  III Областного конкурса самостоятельных работ профессиональных артистов "БРАВО" РРО СТД Город без любви ПРЕМЬЕРА!  "Зойкина квартира" Премьера! "Ася" Премьера! "Трое на острове"  Премьера! Босиком по парку ПРЕМЬЕРА! Тел.:
8 (86369)

2 - 02 - 40
Новошахтинск
ул. Садовая, 31
  Пресса: Почём вечная жизнь? 

«« Перейти в раздел "Пресса"

Пристрастные заметки с фестиваля «IsraDrama, Tel-Aviv 2009»


Фотоотчет Людмилы Фрейдлин о посещении фестиваля IsraDrama Фотоотчет Людмилы Фрейдлин о посещении фестиваля IsraDrama Фотоотчет Людмилы Фрейдлин о посещении фестиваля IsraDrama Фотоотчет Людмилы Фрейдлин о посещении фестиваля IsraDrama Фотоотчет Людмилы Фрейдлин о посещении фестиваля IsraDrama Фотоотчет Людмилы Фрейдлин о посещении фестиваля IsraDrama

В России известны имена еврейских драматургов: Исаака Башевиса Зингера (хоть жил он не в Израиле, а в Польше и Америке), Ханоха Левина, Йосефа Бар-Йосефа, Дана Альмагора, Валентина Красногорова (Файнберга)… Спектакли по их пьесам идут в наших театрах. Но о наличии солидного отряда израильских драматургов, имеющих сценический успех и в своей стране, и за ее пределами, я узнала лишь на фестивале-симпозиуме, который ежегодно проводят Институт израильской драматургии и Международный институт театра (Израиль) на языке той страны, театральные деятели которой приглашаются на фестиваль.

 

Нынче в нем приняли участие директора, главные режиссеры, заведующие литературной частью, критики, художественные руководители театральных фестивалей из России, стран СНГ, Балтии и Польши. Программа IsraDrama включала 12 спектаклей и более 50 фрагментов в записи, семинары с участием израильских драматургов, режиссеров и актеров. Все это дало если не полное, то вполне отчетливое представление об израильском театре, его «родовых признаках» и месте в культурном развитии страны.

 

В репертуаре театров 60 процентов занимают пьесы ныне живущих авторов – это рекордная цифра, которая, например, нам сегодня и не снилась. Собственно говоря, целью фестиваля и является продвижение этих пьес на сценические площадки мира, и Россия представляет в этом смысле для Израиля огромный рынок, очень привлекательный не только по причине масштаба. Великий русский театр, давший миру театральные системы, живущие до сей поры, гениев сцены, в соединении с молодым искусством Израиля может принести плоды особой стойкости, о чем свидетельствуют уже поставленные спектакли в Москве, Петербурге, Самаре, Курске, Барнауле…

 

Судя по спектаклям и отрывкам в записи, для израильского театра нет запретных тем. Его не страшит противодействие ни важных государственных чиновников (если таковые находятся), ни религиозной части населения. Неостывающая тема Холокоста открывает все новые и новые страницы. Театр углубляется в болезненный процесс объединения в одну нацию репатриантов второй и третьей волны, в далеко не однозначные проблемы социального свойства: есть пьеса, посвященная нравственным аспектам однополых браков, другая открывает двери в доселе закрытую интимную сферу – микву (место, куда ежемесячно приходит для омовения каждая женщина).

 

Театр считает возможным говорить со своими зрителями о неблагополучии в любой сфере жизни, задевать первых лиц государства, надеясь быть понятым. И наверняка это происходит, поскольку на всех 12 спектаклях залы были полными. Напряженное внимание и адекватная реакция зрителей на сценические истории свидетельствовали о том, что молодой израильский театр за короткое время сумел воспитать свою публику, понимающую художественный язык, на котором с нею говорят. А он очень разный, и, например, на тему второй мировой, Катастрофы, о судьбе человека среди войны созданы опера театра «Камери» «Смех крысы» по книге Навы Семель, драмы «Банальность любви» по пьесе Савийон Либрехт и «Анда» по пьесе Гилеля Миттельпункта театра «Бейт Лесин».

 

История еврейской девочки, которую за деньги прячет в погребе семья польских крестьян, а потом отводит к священнику как жертвенное существо во искупление «грехов» ее народа, вырастает в мистериальную трагедию с участием фигур из будущего. Они призваны уберечь от забвения пережитый ребенком кошмар. В музыкальной драматургии спектакля "Смех крысы" (композитор Элла Милх-Шериф, режиссура Одеда Котлера) органично сплетены жестокая история подвальной пленницы и фантастический сюжет, который переносит нас в конец столетия. Авторы прозорливы: в следующих поколениях не все люди будут в силах тревожить свою память ужасами Катастрофы. Суровая повесть «разложена» на голоса детского хора, и в этом приеме есть знак того, что судьба маленькой жертвы Шоа не единична, не исключительна.

 

История о том, как умнейшая женщина своего времени Хана Арендт, бежавшая из нацистской Германии и позже написавшая книгу об Эйхмане, осталась верна любви к такому же преступнику Мартину Хайдеггеру (режиссер спектакля Авишай Мильштейн), рассказана была не настолько убедительно, чтобы можно было поверить в трагическую парадоксальность ее судьбы. Юная студентка Хана, полюбившая своего учителя Хайдеггера, и нынешняя знаменитость профессор Арендт пересекаются в одном пространстве, настоящее пытается объяснить себя через прошлое, но для этого авторам не хватает психологических аргументов.

 

А вот история медсестры Анды, прошедшей Освенцим, действительно, пронизана жизненной и художественной правдой (автор пьесы Г. Миттельпункт выступил и как режиссёр). Главная героиня заявляет о своем желании выступить свидетелем против нацистских извергов, ставивших опыты на заключенных, но первые лица страны не допускают ее к процессу, найдя, с их точки зрения, темные пятна в биографии Анды, которую в сдержанной манере, с внутренним накалом переживаний играет актриса Керен Цур.

 

Сюжет обостряется отношениями больной одинокой женщины с молодым юристом Нухи, который пытается восстановить справедливость. Он терпит фиаско, и отсутствие хэппи-энда тоже рождает доверие к истории неравной схватки человека с системой.

 

Это жесткое повествование, в котором пороки общества названы своими именами. Мы увидели несомненный политический театр, хотя создатели спектакля возражали против этого определения. Оказалось, что отодвинутая в спектакле на дальний план проблема вхождения «чужаков» в израильское общество, с 60-х годов (время действия в пьесе) не утратила своей остроты, и хотелось более полного воплощения именно этой темы.

 

События, легшие в основу немалого числа пьес, пережиты самими авторами либо их близкими. Например, родители Гилеля Миттельпункта – уроженцы Германии – чудом вырвались из огня Катастрофы. Йоав Михаэли описал историю своей бабушки, которая ждала пропавшего с войны мужа в то время, как все близкие считали его погибшим. Дождалась и тут же потеряла… Иные драматурги сами сполна хлебнули сложностей, сопровождающих укоренение на земле Израиля второй и третьей волны переселенцев.

 

По существу, почти не было пьесы, в которой семейная драма (или комедия) не происходила бы на политическом фоне. Например, непростые отношения внутри одной семьи («Ночь в мае» Авраама Б. Иехошуа. Театр «Габима») обостряются ситуацией в стране, ибо за окном – май 1967 года, канун Шестидневной войны.

 

Действие же пьесы Шмуэля Асфари «Хавдала» - он же режиссер спектакля (театр «Камери») - происходит после Шестидневной войны, но противостояние внутреннее оказывается куда более затяжным. Жених, невеста и их родители, живущие в одной стране, но в системе разных социальных и религиозных координат, – это один из кочующих сюжетов мировой драматургии. В пьесе Асфари сюжет отягощен еще и нарождением новой морали, связанной с ломкой вчерашних социальных устоев. Сын благопристойных родителей Авнер собирается жениться на дочери – о, ужас! – мясника. Его тесть будто бы разбогател на махинациях с фаршем, а в действительности прогорел, и теперь Авнер нацелился на этот бизнес.

 

Забавные недоразумения и печальные события сопровождают жизнь героев, и есть ощущение, что пьеса значительнее спектакля, скользящего по фабуле чуть легкомысленнее, чем можно было бы от этой истории ожидать.

 

Организаторы фестиваля представили широкую жанровую панораму, включив в его афишу остросоциальную драму «Сумасшедшая» (автор пьесы и режиссер Яэль Ронен. Театр «Габима»); лирическую комедию «Возлюбленная дракона» (автор пьесы и режиссёр Михаэль Гуревич. Иерусалимский театр «Хан»); замешанную на детективном сюжете драму «Американская принцесса» (автор пьесы и режиссер Нисим Алони. Театр «Хан»); «кисло-сладкую» клоунаду «Якиш и Пупче» по пьесе Ханоха Левина (режиссер Евгений Арье. Театр «Гешер») и, по существу, студенческий спектакль театра «Габима» - драматическая студия представляет», хотя исполнители уже окончили театральный курс.

 

Автор спектакля и режиссёр Хагит Рехави-Николаевски с документальной точностью восстанавливает бурлящее время революции 1917-го года, на фоне которой в Москве рождалась знаменитая «Габима» - театр, принадлежащий, по сути, обеим нашим странам. Начинающие артисты играют с энтузиазмом и простодушием, и порой изумляет (а то и вызывает улыбку) юная отвага, с какой они представляют на сцене исторические фигуры.

 

Были спектакли, в которых плотным массивом шел текст ("Американская принцесса"), и публика внимала ему с явным интересом. При всей изобретательности, оригинальности замысла и глубине проникновения в тонкости человеческих отношений пьеса нелегка для восприятия. Весь спектакль - диалог отца и сына, короля и наследного принца в изгнании. Вовлеченные в авантюрную игру, они снимаются в кино, финал которого – убийство. И оказалось оно не только экранным событием, но фактом реальным: сын застрелил отца.

 

Видимо, существенным оказывается культурный контекст другой страны, «договор» между сценой и залом. «Договором», вероятно, предусмотрены и сценографический лаконизм ряда спектаклей, и настойчивое использование одного приема, и желание сформулировать то, к чему зрители, пожалуй, должны бы прийти сами. Например, к выводу: «Мы все – головы Дракона», - и к вопросу, звучащему со сцены впрямую: «Интересно, когда и как мы превращаемся в дракона?»

 

Речь о спектакле «Возлюбленная дракона», ироничной фантазии, в которой вымысел и реальность перетекают друг в друга прихотливо и непредсказуемо. «Зеркало жизни», в которое смотрится герой пьесы, отражает не сиюминутность, а другое время: вчерашнее или завтрашнее, и он поневоле пересматривает и переоценивает прожитое.

 

А герой, Вейцман, обычного вида гражданин, сидящий среди зрителей, сначала становится объектом актерского розыгрыша, а потом и персонажем спектакля, сюжетные повороты которого провоцируют Вейцмана на откровенность. Исполнитель этой роли актер Эрез Шафрир очень органичен в роли скромного человека из зала рядом с артистами, которые искусно выдают тщательно отрепетированное за импровизацию.

 

Из немудреного анекдота о том, как двое недотеп, обойденных хоть мало-мальски приличной внешностью, поженившись, никак не могут вступить в интимную жизнь, Ханох Левин сочинил трогательный рассказ о заурядных, вроде бы ущербных людях, которым тоже хочется счастья, любви, праздника. А режиссер, создав свою версию пьесы «Якиш и Пупче» совместно с Шимоном Мимраном, удесятерил придурковатость и неуклюжесть комедийных персонажей. Получилась особая порода людей в мешковатом платье, нелепых чепчиках, с нашлепками на носу, с дребезжащими, писклявыми или рыкающими голосами. И в оркестре сидят такие же персонажи – родня полунинским клоунам. Гротесковая игра, кажется, достигает апогея, когда на помощь бедолагам Якишу и Пупче является «учительница жизни» - проститутка Форцедес с голым черепом и ногой, закованной в металлический каркас, беспардонная и громогласная (в этой фарсовой роли выступает актер).

 

Фривольная история, ни разу не сорвавшись ни в пошлость, ни в безвкусицу, стала ироничным, жизнерадостно-пестрым представлением, главное качество которого – театральность.

 

О «маленьких» людях – еще два фестивальных спектакля. Один так и называется – «Город маленьких людей» по рассказам Шолом-Алейхема (обработка Эйяля Дорона и Офиры Хениг. Театр «Ансамбль Герцлия»).

 

«Великий еврейский писатель, - написано в информационном проспекте, - признан ЮНЕСКО одним из величайших в мировой литературе писателей-юмористов». Он в такой же мере писатель-юморист, в какой являются комедиями (по авторскому определению) чеховские пьесы со смертью одного из главных персонажей в финале. На спектакле театра «Ансамбль Герцлия» сжимается сердце и хочется плакать. Я впервые видела не умильного, а жесткого Шолом-Алейхема, прекрасно понимающего, как корежит людей жизнь на пятачке (режиссер спектакля – Офира Хениг). Веселый нищий Ротшильд формулирует это вполне определенно: «…евреи…всегда и всюду везут с собой свое «гетто», свою «местечковость», потому, наверно, они и выглядят повсюду одинаково, далеки от каких-либо перемен и чувствуют себя хорошо, лишь находясь вместе, всем кагалом, и мир отвечает их желанию: хотите быть вместе? Пожалуйста, будьте…»

 

Местечко Касриловка – это, точнее, не город маленьких людей, а именно кагал – группка сородичей и соседей, которым никуда не деться друг от друга. И дома у них маленькие, иногда одни крыши торчат, как грибные шляпки. И интересы у них мелкие, и сами они бывают злобными, жестокими и жадными. В трижды повторенной сцене празднования Пурима ни один из жителей местечка не скрывает этих качеств, хапая невидимые блага, подсчитывая барыши.

 

Отчего же испытываешь к этим людям щемящее чувство жалости? Оттого, что спектакль пронизан болью к ним, ибо жизнь их – сплошное мучение, сплошная незадача. Уж как мечтал Исраэль-могильщик о том, что сын его доктором станет, а вышел один позор. А что будет делать бедная Енте, если ее закопченная кастрюля и впрямь окажется некошерной? Конец света… И вообще кому в Касриловке хорошо, когда раби сечет детей, жена его поносит всех, кто под руку попадет, а все местечко по ошибке полгода живет, потому что один прохвост – из своих же! – продал тут календари 20-летней давности? Самый раз задаться вопросом: «Почем вечная жизнь?»

 

И наглядной квинтэссенцией несчастья, общей уродливой жизни является девочка-инвалид, которой, наверное, и при рождении имени не дали. Ее окликают «созданием», безжалостно насмехаясь, обижая и проклиная и страшнее всех – родная мать. А когда девочка умирает, мать, иссохшее, исходящее желчью существо, прижимает к себе погибшую дочку, горестно причитает над ней, и над своей судьбой, и над миром, так немилосердно устроенным.

 

…Описывая круг по сцене, мчится в возникшей тишине игрушечный состав. Создатели спектакля полагают, что его можно воспринимать как «поезд Холокоста» или цепь вагонов, мчащихся в иную, более светлую эпоху, но для меня это образ времени, которое пробегает мимо касриловских горемык, а они остаются навсегда в замкнутом пространстве со своими бедами, «далекие от каких-либо перемен».

 

Антон Павлович тоже «юморил» вовсю, и Ханох Левин написал пьесу «Погребение», использовав три (прямо скажем, не самых веселых) чеховских рассказа: «Скрипка Ротшильда», «В овраге» и «Тоска». Но там есть смешные персонажи: пара пьяниц – тыквообразный и кабачковоподобный, две проститутки – одна с бородавкой, другая с родинкой, ерничающие херувимы - грустный, радостный и просто шутящий. Они скабрезничают и потешаются и над своими занятиями, и, в конце концов, над самой жизнью. Но весь спектакль, очень точно названный «Реквиемом» (режиссура Ханоха Левина) – это плач о человеке, который заслуживает лучшей доли.

 

Понятие «оформление спектакля» тут чисто условное, и оно дает толчок зрительской фантазии. Трепещут листочки человека-дерева, все едет и едет повозка-четырехугольник из нескольких палочек, якобы мелькают местечки: Друпка, Хлупка, Пупка, Щечи... В роли Лошади, такой же измученной, как и люди, - актер, не имеющий слов. Но зачем тут слова? За всех говорит Старик:

 

«Пропала жизнь моя без прибыли, без пользы, без радости, без толку и без смысла».

 

«Пропала жизнь!..» - не раз мы слышали этот отчаянный вопль от чеховских персонажей. Теперь они перенесены израильским драматургом в другую реальность и не почувствовали этой «чужой» почвы. И зрители не почувствовали, потому что в любых широтах одинаково болит сердце матери, теряющей дитя. И душа старика, в жизни которого – одни убытки, одни убытки… Надо понимать, не только денежные. А несчастный возница может рассказать о своем горе только лошади, потому как больше некому.

 

Культурный контекст другой страны тут не имел никакого значения. Мы, гости, чувствовали себя органичной частью зрительного зала, думали и переживали одинаково.

 

Пронзительные чеховские истории здесь, на тель-авивской сцене, в окружении новых персонажей: черных людей и херувимов, которые подстерегают бедолаг на излете жизни, - уходящие старики, юная мать младенца и даже проститутки с пьяницами вызывали острое чувство сострадания и вопрос к небесам, на который не существует ответа.

 

«Никогда не вырвется на волю словечко какое, - жалуется Старик Фельдшеру, - нежданно-негаданное, сердечное».

 

«Сердечное – это совсем другое дело, - резонно возражает врачеватель, от которого никому не было пользы. – Сердечное слово, слезинка в уголке глаза – для этого нужны особые условия. Это, брат, привилегия не наша».

 

Люди страдают, не в силах осмыслить законы мироустройства, а что касается «особых условий», то хочется сделать вроде бы нелогичный вираж и рассказать о тех, кто сам себе эти условия организует. Это арабско-еврейский театр в Старом городе Яффо. Сначала – 15 лет назад – возникла труппа «Местный театр», где мастера всех сценических профессий работали вместе; чуть позже – арабская труппа «Аль Сарайя ха-арави-Яффо». Обе труппы могут объединяться или играть отдельно. Короче говоря, со сцены звучат и иврит, и арабский. У театра – довольно обширный репертуар, с которым он объездил немало стран. Израильская пресса пишет о нем как о «единственном острове здравомыслия и вменяемости», где крепнет «углубленный диалог двух культур».

 

К сожалению, в дни фестиваля нам не удалось посмотреть спектакль этого театра целиком, но встреча с творческим коллективом и видеофрагменты из семи спектаклей произвели сильное впечатление. Один – о застарелом политическом противостоянии глазами палестинцев (!), другой – о трудностях обретения переселенцами нового дома, третий - об истории танцевального зала с арабско-еврейскими музыкальными традициями...

 

Предваряя один из отрывков, нам сказали: «Тут играют два актера: араб и израильтянин, но вы не различите, кто есть кто». И вправду, угадать было невозможно. Никто из нас и не стал уточнять. А какая нам разница? Разве это могло бы вызвать более сильные эмоции, чем наше общение? Чем фантастическое ощущение того, что за стенами уникального театра – сама История, и мы прикасаемся к ней, побродив тихими улочками Яффо, подержав руки на древних камнях, «одетых страшной святостью веков» (А.Блок)...


Отзывы зрителей
Для того, чтобы оставлять комментарии, войдите или зарегистрируйтесь.